Приготовьтесь погрузиться в мир приключений... |
Привидений не бывает
Федор. Был бы ум, могла б рехнуться. А так… Глянул по новой на ротмистра. В самое лицо.
Закаменел от увиденного.
Лицо как лицо. Жеваное, в складках. Из глазниц пуговицы сияют тускло, скулы высокие; рот усами занавешен. Что ни пиши на таком лице, ничего не напишется.
Двигаться лицо не обучено. Ну разве что моргать или там губами шевелить. Да только кипит внутри, за камнем?ракушечником, вар смоляной. Пенится. Сам себя гложет, сам себя в себе жрет. Оттого и дергает лицо нервным тиком. Оттого и желваки на высоких скулах катаются. Оттого и кидает ротмистр в глотку рюмку за рюмкой, стакан за стаканом.
Пожар заливает. А залить не может. Дико Федору смотреть, как человек собственную душу поедом ест.
Тут и вскочил ротмистр на ноги, на середину зала, не шатаясь, вымелся.
— Яшка! Рви! В клочья! — закричал.
Ударил Яшка?ром по струнам. Взвились славны бубны за горами. Подхватили Княгинины клавиши; полетели ромки пляски плясать. А в юбок мелькании, в руках смуглых, заломленных, в дрожи женских плеч, в песне, в визге, в топоте бешеном — жандармский ротмистр пляшет.
Облавной.
Краса и гордость Третьего отделения.
— Яшка! Жги!..
Звенят мониста. Визжит паркет под каблуками. Ошалели гитары; не поют — волками воют. Пляшет ротмистр.
Слышится Федору в балагане сумасшедшем, сквозь танец?смерть:
— Еще не остыло, не вымерзло счастье,
И кровь не вскипела на остром ноже;
Еще! О, еще! Не прощай, не прощайся!..
Но где?то — уже.
Уже.
Нет ротмистра в круговерти.
Рухнул, красивый.
Сам не понял Федор, зачем от стола бегом кинулся. А поспел первым. Еще ромки?плясуньи руками плескали, еще хохотал волчьим смехом седой Яшка, еще вздымался горой князь Голицын, «Давай!» — орал; еще били в бубны, рвали струны — а парень возле ротмистра на коленки пал.
Ведь видно же: не от хмеля человека влет сбило!.. Почему пляшут? Почему смеются?
Не понимают?!
Гнуло ротмистра; корежило. Пот по лбу градом — ледяной, крупными бусинами. Левый глаз подмигивает, правый заморозило, нижнее веко к верхнему створками раковины прижалось. Усы дыбом, губы плюются грязной пеной.
— Отойдите! — кричит Федор. — Воздуху дайте!
Рвет крючки на воротнике жандармском. Алое сукно изнутри живым мясом светится, будто рану взрезали.
Изломало тут ротмистра не по?человечьи. Силы Федору не занимать, да и у него не вышло скрутить припадочного. Вцепились две ручищи парню в горло. Не душат; держат.
Бьется внизу ротмистр рыбой?белугой.
— Ты кто?! — Пена с губ в морду Федькину хлещет. — Кто ты?!
— Никто! — огрызается парень. — Эй, помогите!
Улыбнулись губы.
Уперся левый глаз Федьке за спину; мигает.
— Никто? Знай же, Никто, мой любезный, что будешь ты самый последний съеден, когда я разделаюсь с прочими; вот мой подарок! Вот! Вот!..
И обмяк ротмистр. Открылись оба глаза настежь: пуговицы, не пуговицы, но и не глаза. Пустышки. Был человек, нет человека, и сразу ясно — нико
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52
Уважаемые читатели:
Вы можете присылать нам свои собсвенные произведения, мы с радостью их опубликуем.
e-mail: help@4italknigy.info
|
|
|
|
 |
|
У народа, лишенного общественной свободы, литература - единственная трибуна, с высоты которой он заставляет услышать крик своего возмущения и своей совести.
//Герцен А. И. |
| |
|
