Приготовьтесь погрузиться в мир приключений... |
Первый день раскопок
от уха до уха… На плече топор, у ног охапка дровишек. Ладони с добрую лопату, загребай?кидай! Вчерась, в дыму, и не приметилось как?то, а сейчас — само в глаза бросилось. Приложит от души — топор без надобности! Варнак ведь, мажье семя!..
Как и подкрался?то?!
— А ежели да вдруг? — Охотничек еще пытался хорохориться, давить гнилой форс. — А, махоря?!
— Не надо. В бердане у тебя один патрон. Одного из нас завалишь — второй тебя закопает. Да и ружьецо?то твое… осечка на осечке. Поверишь? проверишь?
Расстояние между тобой и блудливым охотником исчезло сразу, рывком. Лишний здесь топор упал в снег. А вслед за ним и дурак Тимошка, ухваченный разом за шиворот и за штаны, отправился головой вперед в ближайший сугроб.
Вместе со своим задрипанным берданом.
— Эх, Княгиня, нам ли жить в печали? — Ты постарался не заметить синей бледности на лице женщины; и не попытка насилия была тому виной. — Пошли чаи гонять?
Наспех только кошки родятся…
— И я, — задушенно донеслось из сугроба. — И мне — чаю… горяченького…
***
Когда котелок уже принялся вовсю фырчать, снаружи затарабанили в дверь.
Полено, предусмотрительно установленное по новой взамен отсутствующей щеколды, вздрогнуло.
— Эй, варначье! Хучь чаю?то налейте! — заблажил Тимошка душевным фальцетом. — А ишо тулуп мой там, у вас! Зима, чай, на дворе, холодно! 3?зараза!..
Ты покосился на Княгиню, но та только пожала плечами.
Без разницы, значит.
Ружье возникший в дверях Тимошка держал стволом вниз; сразу же, войдя, демонстративно извлек патрон, а само ружье поставил к печке — сушиться.
Нацедил сиротскую, четвертную кружечку; жадно припал губами.
Дернул кадыком.
Захрипел удавленником, пытаясь совладать с первым глотком.
— Ну вы и заварили! Ажно пляшет, в брюхе?то!..
— Пойди снежком заешь, — беззлобно ухмыльнулась Княгиня.
— Сама заедай! И не такое пивали! — тут же спохватился охотничек.
Некоторое время прихлебывали чай молча. На скуле у Тимошки медленно, оттаивая в тепле после сугроба, наливались багрянцем следы ногтей. Это Княгиня его еще по?доброму: могла ведь и по глазам!
А лоб ободран — это, должно быть, наст ломал, когда в сугроб нырял.
— Ить могла бы и дать, дура баба! — подумав, заявил вдруг лосятник, по?ребячьи кривя губы. — Кому ты такая сдалась, падина?! А я…
— Бог подаст, — был ответ.
Короткий, сухой; тщательно процеженный сквозь зубы.
Для вящего понятия.
Однако было видно: обидное «Кому ты такая сдалась?!» задело женщину за живое, и задело крепко. Одно дело — понимать самой, назубок вызубрить, слепиться навсегда; и совсем другое — от мужика в лицо услыхать, пусть даже от мозгляка вроде Тимошки.
— Ну и жихорь тебя заешь, — как?то вроде бы даже с облегчением согласился лосятник, добавив совсем уж невпопад: — Баба с воза…
Вот только — невпопад ли? — подумал вдруг ты. Когда мужик от бабы известно чего хочет, а та ему от ворот поворот дает, да еще и морду обл
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52
Уважаемые читатели:
Вы можете присылать нам свои собсвенные произведения, мы с радостью их опубликуем.
e-mail: help@4italknigy.info
|
|
|
|
 |
|
У народа, лишенного общественной свободы, литература - единственная трибуна, с высоты которой он заставляет услышать крик своего возмущения и своей совести.
//Герцен А. И. |
| |
|
